про детей и женщин
Feb. 21st, 2004 09:30 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
maryxmasМЕРТВЕЦКИ СПЯЩИЕ МЛАДЕНЦЫ
У нас дети начинают работать и с месячного возраста
ОДНА ИЗ ФОРМУЛ РОССИЙСКОГО КАПИТАЛИЗМА:
ДЕТИ—ТОВАР—ДЕНЬГИ
Я шла по известному подземному переходу на Пушкинской площади. Шла вечером в книжный магазин. У стены стояла небогатая сидячая коляска, и в ней сидел, понурившись, довольно взрослый, лет шести, ребенок, лицо скрыто капюшоном. Ножки укрыты одеялом.
У коляски сидит интеллигентная мама, читает вроде бы ребенку книжку. Через полтора часа я шла обратно. Та же картина.
Ребенок сидит неподвижно.
Подошла с приготовленными деньгами, детеныш (скорее это была девочка) посмотрел на меня снизу. Вместо носа у него была раздутая гуля. Врожденное уродство, что поделать. Такие вещи оперируют бесплатно, насколько я знаю законы об инвалидах детства.
Ребенок вел себя так тихо, так понуро сидел, что мне вдруг
показалось, что это и не мама вовсе с ним тут пребывает. С мамой ребенок, да
еще инвалид, находится в совершенно других отношениях. Как правило, это
немножко все-таки балованный, капризный и подвижный в меру своих сил малыш.
Как правило.
И мама тоже иначе себя ведет, не так строго. Не так настороженно. Не
как с чужим, не как воспитательница с детсадовцем. Тут бы и бутылка с водой
была, и печенье, крошки, следы жизни, и ребенок бы из коляски выскочил
побегать.
Я вступила с мамой (или не мамой) в разговор на тему о том, что надо
бы дать ребенку походить. Неподвижно и взрослый не высидит, что уж говорить
о маленьких (проклятая, кстати, манера бывших советских людей все время
защищать чьи-то права, когда никто не просит).
Интеллигентная мама вскочила и вызверилась. Заорала что-то.
Мгновенно. Белые глаза. Что-то: «А не хотите без дома жить?». Я отвечала
вполне нелогично, что это террористы своих заложников заставляют сидеть
неподвижно, но даже они детей отпускают. «Да, а мы тут с шести часов!» —
оскалилась мама (или не мама).
То есть к тому моменту девочка сидела уже пять часов…
Деньги, впрочем, женщина взяла.
Постановщики этого спектакля, понятное дело, симулировали паралич у
несчастной девочки. Неподвижное тельце, прикрытое (крепко увернутое)
одеялом. Не было ли под этим одеялом и пристегнутых ремней, вот вопрос.
А женщина забыла выкрикнуть «у нас ножки парализованные».
Больно было физически. Больше я там не хожу.
...Выбиралась на другой день из метро «Серпуховская», остановилась в
вестибюле спросить у цветочницы дорогу. Она же в этот момент произносила
фразу, зорко глядя на будочку контролера, где в этот момент бойко мелькнула
молодайка с грудным младенцем (пакет в кружевах, на вид — месяца два). И что
эта цветочница говорила:
— Во! Каждый день с разными детьми тут проходит! Как на работу, блин…
Милиция! Как тут не вспомнить их, всегда дородных, упакованных во
что-то крепкое, всегда придирчиво глядящих в толпу, как медведи в реку,
когда рыба плотно идет на нерест! Цоп!
Но нищих с детьми они не гребут. Жалеют, что ли…
ЖОСЛЭН И ЕЕ МАМЫ
Много лет назад меня пригласили в комиссию каких-то экспертов только
начинающего свою деятельность фонда N.
Я-то пришла туда со своими делами, и первое было — дома для
оказавшихся на улице матерей с детьми.
Объясняю: незадолго до того судьба привела меня в маленький
французский город Сержи Понтуаз, где меня познакомили с феминисткой Жослэн.
Она побывала на моем спектакле «Три девушки в голубом» и смотрела на автора,
как на важное лицо, как на представителя великой освободившейся (времена
Горби) страны с идеалами всеобщего равенства (видимо).
Жослэн явно имела какие-то планы. Меня это немного настораживало,
такая настырность, свойственная любым идеологически воспаленным людям.
Жослэн, как полагается феминистке, была некрасивой, толстенькой, в
очках и со стрижкой под горшок. На руке ее крепко сидели часики в форме
наручников, неслабо. И это было первое, на что я обратила внимание: «Какие у
вас интересные часы». Жослэн немедленно сняла их и вручила мне. Разумеется,
я слегка испугалась и стала отнекиваться. Жослэн, однако, не смутилась и
начала приглашать меня ее навестить. У них очень интересная форма работы с
женщинами. Какая? Жослэн объяснила.
На следующий день я отправилась к Жослэн на работу.
Это был приют для матерей с детьми. Работный дом.
Собственно, с такой же идеей я и пришла в экспертный совет фонда.
Создать дома для бесприютных, безработных, выгнанных, преследуемых матерей с
детьми. Для матерей, не имеющих профессии. Отчаявшихся, оголодавших,
уличных. Готовых на все, в том числе и готовых бросить дитя. Надо иметь
центры, в которых эти голодные парочки могут найти приют, кров и питание,
врачей и защиту. Второе — в этих домах им необходимо дать какую-то работу.
На первое время. Или на второе. Худо-бедно дитя при матери, в яслях, саду
или школе, и мать под присмотром, к тому же — врачей и психологов. Под
какой-никакой защитой. И дитя видит, как деньги зарабатываются.
Потому что детский дом не дает человеку жизненных навыков, не учит,
что денежку надо беречь, что она работой добывается, что хлеб можно купить в
магазине, а суп готовят так-то, а гвоздь забивают вот так. И не каждому
можно верить, кто предложит на улице конфету или пачку вафель… И не всех
надо пускать в жилье, которое тебе дадут, в том числе и
алкоголиков-родителей, которые были когда-то лишены родительских прав, а
теперь хотят тут жить.
Мой друг, режиссер и драматург Веня, ездил в детский дом, хотел
создать театрик. Ему предоставили зал. Веня говорил, что детдомовские —
хорошие актеры, что одна девочка устроила целый спектакль: она как бы с
четвертого этажа переговаривалась в форточку (зимой и вечером) с якобы
приехавшей мамой, и та ей вроде бы бросила (со двора на четвертый этаж!)
апельсин, и девочка с торжеством предъявила апельсин… «Гениальная
актриса», — сказал мне Веня.
Но в зал дети только заглядывали. И тут же их уносило. Эти дети
ничему не верили. К ним привозили космонавта, ученых, актеров. Они сидели,
невнимательно слушали. Детдомовские при виде посторонних думают только об
одном: кто их возьмет. Остальное детишек не волнует. Они сразу поняли, что
Веня — не их отец.
(Человек на самом деле рожден, чтобы быть при родителе. Потом, при
взрослении, мы должны поменяться и взять на себя роль родителей, пока
(шутка) потомство не выйдет на пенсию… Детдомовские же часто выходят в жизнь
детьми. Они смотрят вокруг и ждут, кто возьмет.)
Нечего и говорить, что меня с этой моей идеей приютов для матерей с
детьми молодые сотрудники фонда не то чтобы не поддержали, но и, что
называется, пошарили, сообщив, что это не по их профилю. Мы деньги даем на
поездки в Америку, горделиво сказал один. И потом, кто этим будет
заниматься? — вопрошал паренек. Не мы же. Это надо строить, нанимать людей и
т.д. Да и денег мы не дадим.
ДЕТИ — ТОВАР. КОТОРЫЙ ДОЛЖЕН БЫТЬ УПАКОВАН
Та история была в конце восьмидесятых годов. Тогда еще полчища детей,
оставленных своими матерями, не скитались по стране. Еще в метро не стояли
тетки со спящими малышами на руках (всегда крепко спящими, как после
снотворного!).
Где вы видели, чтобы в метро малыш у нищенки на руках плакал или бы
его кормили из бутылочки? Живой младенец пищит, марается, выкручивается, ему
неудобно в теплом метро, да в полной упаковке, да при шапке, да под одеялом,
жарко, потничка выступает на лобике. А эти детки — они почти мертвые.
Молчат.
Это не дети, а товар, а товар должен быть упакован, должен
безмолвствовать, глаза закрыты, сон. Тетка, держащая ребеночка полуживого, —
это не мать. И ребенок спит все время. А чем их там, этих младенцев, по
утрам перед работой в метро опаивают или колют — да известно чем. Как
продаваемых котят.
Да, в восьмидесятые еще милиция не наживалась на них, еще наши
менты — легальные рэкетиры — не обнаглели до такой степени. Еще на вокзалах
не было четко налаженной системы отлова детей, зайцами приехавших на
электричках, и дальнейшего их пристройства для проституции, нищенства и
воровства. И по просторам Молдовы и Украины, по инвалидным домам не шарили в
поисках маленьких Квазимодо…
ЧТО БЫЛО В ДОМЕ У ЖОСЛЭН
Был врач-психолог, который (которая) беседовал с каждой новой
кандидаткой. Затем на какое-то время новоприбывшая, как правило, арабка или
негритянка, плохо знающая язык, испуганная, вшивая и голодная, с таковым же
младенцем, поступала в руки врачей. Затем полгода она жила, обучаясь языку,
правилам гигиены и вообще оттаивая (дверь в этот дом была всегда заперта и
охранялась, так как иногда бывшему мужу въезжало в голову потребовать у
выгнанной жены денег или исполнения супружеского долга. Тут же вызывали
полицейский наряд).
Во Франции, где непросто жить цветным и мусульманам, где против них
настроены некоторые коренные обитатели, очень заботятся обо всех детях,
чтобы они были включены в цивилизованное общество, обучались в нормальных
школах и чувствовали бы себя гражданами этой страны.
Это выгодно государству. Изгой — всегда нарушитель, борец,
преступник, террорист. Человек, правильно говорящий и грамотный, имеет перед
собой перспективу вырваться из своей среды.
Подруга Жослэн, учительница, как-то обратила внимание, что ее
ученица, чернокожая девочка восьми лет, все время плачет. Оказалось, девочка
боится, что больше никогда не увидит маму. Учительница немедленно
отправилась к ученице домой. Дома была молоденькая мама, лет двадцати, и
двадцать три ребенка — все это в однокомнатной квартире! Оказалось, что
отец, выходец из деревни где-то в Африке, регулярно ездит на побывку домой,
причем вместе с женой, а возвращается тоже с женой, но с другой, лет
пятнадцати. Паспорт на всех один.
Деревня ждет его приезда как манны небесной. Еще бы! Поехать в Париж!
Сует ему девчонок. Когда новая жена родит трех-четырех младенцев, ее меняют
на другую, помоложе. Отец же получает за каждого ребенка пособие… Такой
бизнес.
Но и этих детей надо как-то воспитать и выучить, считает Жослэн.
Чтобы они не выросли преступниками.
...В доме у Жослэн — я попала туда в субботу — было как раз время
гостей. Пришли кое-какие семейные парочки, то есть уже спасенные мамаши с
детьми. Женщины, смеясь, что-то обсуждали за чаем, дети болтались в игрушках
или сидели за компьютерами. По выходным все собираются у Жослэн. Это теперь
их родня — Жослэн и ее сотрудницы. Больше им идти некуда.
Можно было бы заплакать.
Много лет после того я носила на шее, на цепочке, часики Жослэн,
отсоединив их от угрожающего браслета.
У Жослэн, кстати, трое детей и муж, который помогает чем может и с
которым она всегда обсуждает дела своих мамаш.
Такая вот форма феминизма, не известная у нас.
НЕ ОСТАВЛЯЙТЕ ИХ
За прошедшие годы ситуация с детьми вообще превратилась в гнойник не
хуже Чечни.
На Чечне зарабатываются огромные деньги, и на беспризорных детях уже
работает целая индустрия — сбор милостыни, воровство, торговля живым
товаром, каждый ушедший из дому ребенок рано или поздно попадает к педофилам
(ради кого сейчас Дума рассматривала закон о разрешении секса с
четырнадцатилетними?).
Опять-таки возвращаюсь к своей идее о создании домов для матерей с
детьми.
Когда женщина не в силах прокормить ребенка, государство должно взять
опеку не над ее ребенком, а над ними обоими: тогда только сможет вырасти не
уличный и не на чужих руках, а нормальный домашний человек.
И надо давать им оплачиваемую работу.
Мне могут возразить: Диккенс описал работные дома в Англии XIX века,
этот вечный ужас и угрозу для обедневших семей.
Но без них Англия не стала бы процветающим государством, в котором
давным-давно не существует беспризорников.
Да, это были трудовые поселения с охраной, со строгой дисциплиной. Ни
оттуда, ни туда, работа на износ. Накопил, рассчитался с долгами — скатертью
дорога. Дети росли пришибленные, голодноватые, работали с ранних лет.
Рвались на волю. Знали, как достается кусок хлеба.
Опять-таки представить себе теперь уже наши дома для матерей с
детьми — дадут ведь не квартирки, а комнатки, будут общие кухни, ссоры и
свары, висящее белье, обычный порядок во дворе, визиты пьяных мужиков (как в
каждом женском общежитии).
И все же это лучше, чем то, что сейчас.
Всеми нелюбимый Хрущев в свое время построил кратковременные дома,
свои хрущобы. Что бы мы теперь без них собой представляли?
Кстати, в России испокон веку дети работали — няньками,
подмастерьями, мальчиками на побегушках. Если не было денег дать
образование — родители посылали детишек «в люди». Читайте страшные
произведения Горького и Чехова, оба они работали с детства. К своим
шестнадцати годам это были уже люди в ремесле, опытные, практичные, в обиду
себя не давали, денежку копили (опять-таки кем стали Горький и Чехов).
Вспомним коммуну Макаренко (в сущности, это была колония для
малолеток с красивым названием) — опять-таки дети работали, и не где-нибудь,
а на заводе, делали фотоаппараты «ФЭД». Из этих детей много выросло хороших
людей.
Кстати, и в богатой Америке дети подрабатывают — на бензоколонках, на
почте. Никто не гнушается таким честным заработком, и родители гордятся, что
их ребята не просто богатенькие дети, а бизнесмены.
Правда, одно из условий нашего вступления в ВТО – это отказ от
использования детского труда. И это справедливо. Когда индусенок пяти лет
бредет за своей матерью и тащит на спинке пять огромных кирпичей,
придерживая их лапкой, — смотреть нельзя (мать тащит тридцать кирпичей).
Но ежели сейчас обсуждается вопрос о разрешении сексуальной жизни с
14 лет — так почему бы детям с того же возраста не разрешать подрабатывать?
Вот еще пример. Не из нашей, правда, жизни.
Дочь моей немецкой подруги, подросток Ана, замечтала купить попугая,
дорогого и единственного в местном зоомагазине. Он сидел там одинокий,
серый, больной и несчастный. Мама ее, Антье, денег не дала. Тогда Ана заняла
у кого могла, купила птицу, пошла по выходным (с пяти утра) работать в
булочной и за полгода отдала долги.
Попугай, злобный и неряшливый, за те же полгода жизни в домашних
условиях приобрел какую-то немыслимую попугаистую расцветку, ярко-желтый
хохол, красные подштанники, привычку ездить верхом на кроткой собаке Розе
Люксембург, марать где попало и открывать клювом все кухонные шкафчики. Ему
все позволялось.
Потом Ана вышла замуж и переехала к мужу. Попугай и Роза Люксембург
остались на прежней квартире с Антье.
Один раз я слышала, как Ана, навестив мать, убегала в свой новый дом,
обувала ботинки в прихожей. Попугай страшно, предсмертно заорал, прощаясь
как навеки. Ана, видимо, стеснялась брать неряху в мужнину квартиру. Кроткая
Роза Люксембург стояла в дверях, отчаянно колотя хвостом. Аккуратно щелкнул
замок.
Сейчас Ана собирается рожать второго ребенка, учится в университете
на биолога и взяла к себе жить попугая и Розу Люксембург, чтобы они не
ощущали себя сиротами. А историю со своей работой в булочной она
воспринимает как легкий бытовой героизм, и ее дети тоже когда-нибудь не
будут клянчить у матери важную вещь, а заработают на нее…
Ну что, может быть, дать и ребятам в детдомах право как-то работать в подмастерьях? Кончился ведь социализм. Надо учиться жить в этих новых условиях. Заработают дети собственную копейку, купят себе жвачку... Плохо ли?
Тем более если наш красивый Селезнев ратует за разрешение свадеб с четырнадцати лет. Что означает: дяденька, который захотел малолетку, не сядет за это в тюрьму, а просто возьмет и на время женится... Педофилия, так сказать, на марше.
Блин, как сказала та цветочница...
/me комментирует: вроде бы всё неплохо. одно мне непонятно -- что за странная неприязнь к снижению возраста добровольного согласия на секс? что такого, чтобы делать это в 14 или 15 лет?
У нас дети начинают работать и с месячного возраста
ОДНА ИЗ ФОРМУЛ РОССИЙСКОГО КАПИТАЛИЗМА:
ДЕТИ—ТОВАР—ДЕНЬГИ
Я шла по известному подземному переходу на Пушкинской площади. Шла вечером в книжный магазин. У стены стояла небогатая сидячая коляска, и в ней сидел, понурившись, довольно взрослый, лет шести, ребенок, лицо скрыто капюшоном. Ножки укрыты одеялом.
У коляски сидит интеллигентная мама, читает вроде бы ребенку книжку. Через полтора часа я шла обратно. Та же картина.
Ребенок сидит неподвижно.
Подошла с приготовленными деньгами, детеныш (скорее это была девочка) посмотрел на меня снизу. Вместо носа у него была раздутая гуля. Врожденное уродство, что поделать. Такие вещи оперируют бесплатно, насколько я знаю законы об инвалидах детства.
Ребенок вел себя так тихо, так понуро сидел, что мне вдруг
показалось, что это и не мама вовсе с ним тут пребывает. С мамой ребенок, да
еще инвалид, находится в совершенно других отношениях. Как правило, это
немножко все-таки балованный, капризный и подвижный в меру своих сил малыш.
Как правило.
И мама тоже иначе себя ведет, не так строго. Не так настороженно. Не
как с чужим, не как воспитательница с детсадовцем. Тут бы и бутылка с водой
была, и печенье, крошки, следы жизни, и ребенок бы из коляски выскочил
побегать.
Я вступила с мамой (или не мамой) в разговор на тему о том, что надо
бы дать ребенку походить. Неподвижно и взрослый не высидит, что уж говорить
о маленьких (проклятая, кстати, манера бывших советских людей все время
защищать чьи-то права, когда никто не просит).
Интеллигентная мама вскочила и вызверилась. Заорала что-то.
Мгновенно. Белые глаза. Что-то: «А не хотите без дома жить?». Я отвечала
вполне нелогично, что это террористы своих заложников заставляют сидеть
неподвижно, но даже они детей отпускают. «Да, а мы тут с шести часов!» —
оскалилась мама (или не мама).
То есть к тому моменту девочка сидела уже пять часов…
Деньги, впрочем, женщина взяла.
Постановщики этого спектакля, понятное дело, симулировали паралич у
несчастной девочки. Неподвижное тельце, прикрытое (крепко увернутое)
одеялом. Не было ли под этим одеялом и пристегнутых ремней, вот вопрос.
А женщина забыла выкрикнуть «у нас ножки парализованные».
Больно было физически. Больше я там не хожу.
...Выбиралась на другой день из метро «Серпуховская», остановилась в
вестибюле спросить у цветочницы дорогу. Она же в этот момент произносила
фразу, зорко глядя на будочку контролера, где в этот момент бойко мелькнула
молодайка с грудным младенцем (пакет в кружевах, на вид — месяца два). И что
эта цветочница говорила:
— Во! Каждый день с разными детьми тут проходит! Как на работу, блин…
Милиция! Как тут не вспомнить их, всегда дородных, упакованных во
что-то крепкое, всегда придирчиво глядящих в толпу, как медведи в реку,
когда рыба плотно идет на нерест! Цоп!
Но нищих с детьми они не гребут. Жалеют, что ли…
ЖОСЛЭН И ЕЕ МАМЫ
Много лет назад меня пригласили в комиссию каких-то экспертов только
начинающего свою деятельность фонда N.
Я-то пришла туда со своими делами, и первое было — дома для
оказавшихся на улице матерей с детьми.
Объясняю: незадолго до того судьба привела меня в маленький
французский город Сержи Понтуаз, где меня познакомили с феминисткой Жослэн.
Она побывала на моем спектакле «Три девушки в голубом» и смотрела на автора,
как на важное лицо, как на представителя великой освободившейся (времена
Горби) страны с идеалами всеобщего равенства (видимо).
Жослэн явно имела какие-то планы. Меня это немного настораживало,
такая настырность, свойственная любым идеологически воспаленным людям.
Жослэн, как полагается феминистке, была некрасивой, толстенькой, в
очках и со стрижкой под горшок. На руке ее крепко сидели часики в форме
наручников, неслабо. И это было первое, на что я обратила внимание: «Какие у
вас интересные часы». Жослэн немедленно сняла их и вручила мне. Разумеется,
я слегка испугалась и стала отнекиваться. Жослэн, однако, не смутилась и
начала приглашать меня ее навестить. У них очень интересная форма работы с
женщинами. Какая? Жослэн объяснила.
На следующий день я отправилась к Жослэн на работу.
Это был приют для матерей с детьми. Работный дом.
Собственно, с такой же идеей я и пришла в экспертный совет фонда.
Создать дома для бесприютных, безработных, выгнанных, преследуемых матерей с
детьми. Для матерей, не имеющих профессии. Отчаявшихся, оголодавших,
уличных. Готовых на все, в том числе и готовых бросить дитя. Надо иметь
центры, в которых эти голодные парочки могут найти приют, кров и питание,
врачей и защиту. Второе — в этих домах им необходимо дать какую-то работу.
На первое время. Или на второе. Худо-бедно дитя при матери, в яслях, саду
или школе, и мать под присмотром, к тому же — врачей и психологов. Под
какой-никакой защитой. И дитя видит, как деньги зарабатываются.
Потому что детский дом не дает человеку жизненных навыков, не учит,
что денежку надо беречь, что она работой добывается, что хлеб можно купить в
магазине, а суп готовят так-то, а гвоздь забивают вот так. И не каждому
можно верить, кто предложит на улице конфету или пачку вафель… И не всех
надо пускать в жилье, которое тебе дадут, в том числе и
алкоголиков-родителей, которые были когда-то лишены родительских прав, а
теперь хотят тут жить.
Мой друг, режиссер и драматург Веня, ездил в детский дом, хотел
создать театрик. Ему предоставили зал. Веня говорил, что детдомовские —
хорошие актеры, что одна девочка устроила целый спектакль: она как бы с
четвертого этажа переговаривалась в форточку (зимой и вечером) с якобы
приехавшей мамой, и та ей вроде бы бросила (со двора на четвертый этаж!)
апельсин, и девочка с торжеством предъявила апельсин… «Гениальная
актриса», — сказал мне Веня.
Но в зал дети только заглядывали. И тут же их уносило. Эти дети
ничему не верили. К ним привозили космонавта, ученых, актеров. Они сидели,
невнимательно слушали. Детдомовские при виде посторонних думают только об
одном: кто их возьмет. Остальное детишек не волнует. Они сразу поняли, что
Веня — не их отец.
(Человек на самом деле рожден, чтобы быть при родителе. Потом, при
взрослении, мы должны поменяться и взять на себя роль родителей, пока
(шутка) потомство не выйдет на пенсию… Детдомовские же часто выходят в жизнь
детьми. Они смотрят вокруг и ждут, кто возьмет.)
Нечего и говорить, что меня с этой моей идеей приютов для матерей с
детьми молодые сотрудники фонда не то чтобы не поддержали, но и, что
называется, пошарили, сообщив, что это не по их профилю. Мы деньги даем на
поездки в Америку, горделиво сказал один. И потом, кто этим будет
заниматься? — вопрошал паренек. Не мы же. Это надо строить, нанимать людей и
т.д. Да и денег мы не дадим.
ДЕТИ — ТОВАР. КОТОРЫЙ ДОЛЖЕН БЫТЬ УПАКОВАН
Та история была в конце восьмидесятых годов. Тогда еще полчища детей,
оставленных своими матерями, не скитались по стране. Еще в метро не стояли
тетки со спящими малышами на руках (всегда крепко спящими, как после
снотворного!).
Где вы видели, чтобы в метро малыш у нищенки на руках плакал или бы
его кормили из бутылочки? Живой младенец пищит, марается, выкручивается, ему
неудобно в теплом метро, да в полной упаковке, да при шапке, да под одеялом,
жарко, потничка выступает на лобике. А эти детки — они почти мертвые.
Молчат.
Это не дети, а товар, а товар должен быть упакован, должен
безмолвствовать, глаза закрыты, сон. Тетка, держащая ребеночка полуживого, —
это не мать. И ребенок спит все время. А чем их там, этих младенцев, по
утрам перед работой в метро опаивают или колют — да известно чем. Как
продаваемых котят.
Да, в восьмидесятые еще милиция не наживалась на них, еще наши
менты — легальные рэкетиры — не обнаглели до такой степени. Еще на вокзалах
не было четко налаженной системы отлова детей, зайцами приехавших на
электричках, и дальнейшего их пристройства для проституции, нищенства и
воровства. И по просторам Молдовы и Украины, по инвалидным домам не шарили в
поисках маленьких Квазимодо…
ЧТО БЫЛО В ДОМЕ У ЖОСЛЭН
Был врач-психолог, который (которая) беседовал с каждой новой
кандидаткой. Затем на какое-то время новоприбывшая, как правило, арабка или
негритянка, плохо знающая язык, испуганная, вшивая и голодная, с таковым же
младенцем, поступала в руки врачей. Затем полгода она жила, обучаясь языку,
правилам гигиены и вообще оттаивая (дверь в этот дом была всегда заперта и
охранялась, так как иногда бывшему мужу въезжало в голову потребовать у
выгнанной жены денег или исполнения супружеского долга. Тут же вызывали
полицейский наряд).
Во Франции, где непросто жить цветным и мусульманам, где против них
настроены некоторые коренные обитатели, очень заботятся обо всех детях,
чтобы они были включены в цивилизованное общество, обучались в нормальных
школах и чувствовали бы себя гражданами этой страны.
Это выгодно государству. Изгой — всегда нарушитель, борец,
преступник, террорист. Человек, правильно говорящий и грамотный, имеет перед
собой перспективу вырваться из своей среды.
Подруга Жослэн, учительница, как-то обратила внимание, что ее
ученица, чернокожая девочка восьми лет, все время плачет. Оказалось, девочка
боится, что больше никогда не увидит маму. Учительница немедленно
отправилась к ученице домой. Дома была молоденькая мама, лет двадцати, и
двадцать три ребенка — все это в однокомнатной квартире! Оказалось, что
отец, выходец из деревни где-то в Африке, регулярно ездит на побывку домой,
причем вместе с женой, а возвращается тоже с женой, но с другой, лет
пятнадцати. Паспорт на всех один.
Деревня ждет его приезда как манны небесной. Еще бы! Поехать в Париж!
Сует ему девчонок. Когда новая жена родит трех-четырех младенцев, ее меняют
на другую, помоложе. Отец же получает за каждого ребенка пособие… Такой
бизнес.
Но и этих детей надо как-то воспитать и выучить, считает Жослэн.
Чтобы они не выросли преступниками.
...В доме у Жослэн — я попала туда в субботу — было как раз время
гостей. Пришли кое-какие семейные парочки, то есть уже спасенные мамаши с
детьми. Женщины, смеясь, что-то обсуждали за чаем, дети болтались в игрушках
или сидели за компьютерами. По выходным все собираются у Жослэн. Это теперь
их родня — Жослэн и ее сотрудницы. Больше им идти некуда.
Можно было бы заплакать.
Много лет после того я носила на шее, на цепочке, часики Жослэн,
отсоединив их от угрожающего браслета.
У Жослэн, кстати, трое детей и муж, который помогает чем может и с
которым она всегда обсуждает дела своих мамаш.
Такая вот форма феминизма, не известная у нас.
НЕ ОСТАВЛЯЙТЕ ИХ
За прошедшие годы ситуация с детьми вообще превратилась в гнойник не
хуже Чечни.
На Чечне зарабатываются огромные деньги, и на беспризорных детях уже
работает целая индустрия — сбор милостыни, воровство, торговля живым
товаром, каждый ушедший из дому ребенок рано или поздно попадает к педофилам
(ради кого сейчас Дума рассматривала закон о разрешении секса с
четырнадцатилетними?).
Опять-таки возвращаюсь к своей идее о создании домов для матерей с
детьми.
Когда женщина не в силах прокормить ребенка, государство должно взять
опеку не над ее ребенком, а над ними обоими: тогда только сможет вырасти не
уличный и не на чужих руках, а нормальный домашний человек.
И надо давать им оплачиваемую работу.
Мне могут возразить: Диккенс описал работные дома в Англии XIX века,
этот вечный ужас и угрозу для обедневших семей.
Но без них Англия не стала бы процветающим государством, в котором
давным-давно не существует беспризорников.
Да, это были трудовые поселения с охраной, со строгой дисциплиной. Ни
оттуда, ни туда, работа на износ. Накопил, рассчитался с долгами — скатертью
дорога. Дети росли пришибленные, голодноватые, работали с ранних лет.
Рвались на волю. Знали, как достается кусок хлеба.
Опять-таки представить себе теперь уже наши дома для матерей с
детьми — дадут ведь не квартирки, а комнатки, будут общие кухни, ссоры и
свары, висящее белье, обычный порядок во дворе, визиты пьяных мужиков (как в
каждом женском общежитии).
И все же это лучше, чем то, что сейчас.
Всеми нелюбимый Хрущев в свое время построил кратковременные дома,
свои хрущобы. Что бы мы теперь без них собой представляли?
Кстати, в России испокон веку дети работали — няньками,
подмастерьями, мальчиками на побегушках. Если не было денег дать
образование — родители посылали детишек «в люди». Читайте страшные
произведения Горького и Чехова, оба они работали с детства. К своим
шестнадцати годам это были уже люди в ремесле, опытные, практичные, в обиду
себя не давали, денежку копили (опять-таки кем стали Горький и Чехов).
Вспомним коммуну Макаренко (в сущности, это была колония для
малолеток с красивым названием) — опять-таки дети работали, и не где-нибудь,
а на заводе, делали фотоаппараты «ФЭД». Из этих детей много выросло хороших
людей.
Кстати, и в богатой Америке дети подрабатывают — на бензоколонках, на
почте. Никто не гнушается таким честным заработком, и родители гордятся, что
их ребята не просто богатенькие дети, а бизнесмены.
Правда, одно из условий нашего вступления в ВТО – это отказ от
использования детского труда. И это справедливо. Когда индусенок пяти лет
бредет за своей матерью и тащит на спинке пять огромных кирпичей,
придерживая их лапкой, — смотреть нельзя (мать тащит тридцать кирпичей).
Но ежели сейчас обсуждается вопрос о разрешении сексуальной жизни с
14 лет — так почему бы детям с того же возраста не разрешать подрабатывать?
Вот еще пример. Не из нашей, правда, жизни.
Дочь моей немецкой подруги, подросток Ана, замечтала купить попугая,
дорогого и единственного в местном зоомагазине. Он сидел там одинокий,
серый, больной и несчастный. Мама ее, Антье, денег не дала. Тогда Ана заняла
у кого могла, купила птицу, пошла по выходным (с пяти утра) работать в
булочной и за полгода отдала долги.
Попугай, злобный и неряшливый, за те же полгода жизни в домашних
условиях приобрел какую-то немыслимую попугаистую расцветку, ярко-желтый
хохол, красные подштанники, привычку ездить верхом на кроткой собаке Розе
Люксембург, марать где попало и открывать клювом все кухонные шкафчики. Ему
все позволялось.
Потом Ана вышла замуж и переехала к мужу. Попугай и Роза Люксембург
остались на прежней квартире с Антье.
Один раз я слышала, как Ана, навестив мать, убегала в свой новый дом,
обувала ботинки в прихожей. Попугай страшно, предсмертно заорал, прощаясь
как навеки. Ана, видимо, стеснялась брать неряху в мужнину квартиру. Кроткая
Роза Люксембург стояла в дверях, отчаянно колотя хвостом. Аккуратно щелкнул
замок.
Сейчас Ана собирается рожать второго ребенка, учится в университете
на биолога и взяла к себе жить попугая и Розу Люксембург, чтобы они не
ощущали себя сиротами. А историю со своей работой в булочной она
воспринимает как легкий бытовой героизм, и ее дети тоже когда-нибудь не
будут клянчить у матери важную вещь, а заработают на нее…
Ну что, может быть, дать и ребятам в детдомах право как-то работать в подмастерьях? Кончился ведь социализм. Надо учиться жить в этих новых условиях. Заработают дети собственную копейку, купят себе жвачку... Плохо ли?
Тем более если наш красивый Селезнев ратует за разрешение свадеб с четырнадцати лет. Что означает: дяденька, который захотел малолетку, не сядет за это в тюрьму, а просто возьмет и на время женится... Педофилия, так сказать, на марше.
Блин, как сказала та цветочница...
/me комментирует: вроде бы всё неплохо. одно мне непонятно -- что за странная неприязнь к снижению возраста добровольного согласия на секс? что такого, чтобы делать это в 14 или 15 лет?
